Сухой голос летописца, то, что записано в книгах при дворах и в обителях Престола. Связано: Великая война, Вышеградский мир, Острог (архипелаг), Светлый Престол.
Сухой голос летописца. То, что записано в книгах при дворах и в обителях Светлого Престола.
Об Остроге
Архипелаг, что на картах Серой Империи значится как Варриал, а в простой речи зовется Острогом, лежит в Студеном море в девяти днях пути от ближайшего берега при добром ветре. Земли его скудны, гаваней мало, и до недавних лет ни одна корона не считала его стоящим войны.
По договору, заключенному в Вышеграде на исходе Великой войны, остров отдали под общую каторгу. Туда свозили осужденных Империи, Вышеграда и торговых домов Соляной Республики, ибо ни одна сторона не желала уступить этот клочок другой, а делить там было нечего. Надзор держали по очереди и слали стражу, какую не жаль.
Иные книжники полагают, что выбор острова не был случаен и что Светлый Престол знал о его природе больше, чем говорил вслух. Доказательств тому нет. Известно лишь, что после событий, которые в донесениях зовут осторожно "рудничным делом", три державы разом усилили дозоры и запретили вывоз смолы под страхом смерти. С той поры мир, купленный в Вышеграде кровью целого поколения, висит на тонком волоске.
О Великой войне
Хроники зовут ее просто Великой, ибо большей на памяти живущих не случалось. Серая Империя и королевство Вышеград спорили из-за пограничных земель и старых обид так давно, что мало кто помнил начало распри. При деде нынешнего императора спор перешел в открытую войну, и длилась она без малого двадцать лет.
Кто победил, не скажет никто. Пишут, что к концу обе державы стояли обескровленные: поля жгли третий год кряду, в городах сел голод, а за голодом, как водится, пришла черная хворь, которой все равно, на ком корона. Знатные дома обеих сторон выбили почти под корень.
Мир заключили не короли, а жрецы. Светлый Престол, которому поклонялись и в Империи, и в Вышеграде, пригрозил отлучить любого, кто первым поднимет меч, и свел врагов в Вышеграде за один стол. Тот договор и зовут Вышеградским. По нему развели границы, обменяли пленных и порешили, что остров Варриал отныне общая каторга, дабы ни одна корона не усилилась за счет другой.
Иные при дворах ворчат, что Престол развел воюющих не из любви к миру, а чтобы самому встать над королями. Может, и так. Но мира этого хватило на целое поколение, и до недавних лет его не смели трогать.
О Соляной Республике и морском торге
Из всех держав, что делят Острог, более всех нажилась Соляная Республика, хоть и не держит на острове ни клочка земли. Все просто: корабли, что возят на Варриал хлеб и сталь, а с Варриала смолу, по большей части ее. Республика не воюет за остров, она его кормит и обирает разом.
Пишут, что цена смолы в Лимане за последние годы выросла вдесятеро, и купеческие дома богатеют так, что иные короли им должны. За место в смоляном торге режут глотки тише, но не реже, чем за корону. А что до запрета вывозить смолу, так Республика первой его подписала и первой же обходит: на то и закон, чтобы тот, кто его пишет, знал в нем дыры.
О Кряже и волотах
Кряж лежит на полуночь от людских земель, в горах, куда не ведет ни одна торная дорога. Волоты живут там кланами, и кланов немного, ибо народ их скуден числом. Но всякий, кто водил на Кряж войско, оставлял его в ущельях.
Пишут, что трижды большие державы пытались взять Кряж и трижды откатывались, потеряв людей без счета. Дело не только в горах. Один волот в теснине стоит десятка, а волот, что защищает свой дом, стоит сотни. С тех пор Кряж не трогают.
Зато берут иначе. Волотов нанимают. За меру серебра волот пойдет в чужую стражу, в чужую войну, к чужому престолу, и будет верен, пока держат слово. Оттого нет в Юдоле двора без волота за спиной, и нет войны, где волоты не стояли бы по обе стороны разом, не питая друг к другу зла. Для них это работа. Дом у них один, и он в горах.
О расколе Светлого Престола
Доколе смолу считали простой диковиной, Престол молчал. Когда же открылось, на что она способна, церковь раскололась, и трещина идет через самое ее сердце.
Одни, и зовут их огневитами по имени брата Огневита, учат прямо: смола есть скверна, что сочится снизу, из Бездны, а всякий искрящий продал душу тьме. Они жгут смолу и жгут тех, кто ее носит.
Другие, кого огневиты кличут смолопоклонниками, говорят иначе: смола светит и лечит, а что от Бездны, то не лечит и не светит. Стало быть, это дар, а не скверна. Они собирают смолу как святыню и прячут в ковчегах.
Верховный престол пока не сказал своего слова, и оттого молчание его дороже золота: чью сторону он примет, та и возьмет верх. А пока обе стороны зовут друг друга еретиками, и в иных приходах дело уже дошло до крови.
О том, как Серая Империя держала каторгу
Пишут, что Кром взял Острог под себя не доблестью, а терпением. Иные державы рвались к острову набегом и отступали, поглядев на буруны над рифами, Империя же поставила там острог из бревен и слала туда тех, кого судила. Так каторга стала имперской по обычаю, а не по праву: грамоты на остров никто не давал, но всякий, кого приговорили в державах, ехал умирать в имперских рудниках. Веками Кром числил остров своей мусорной ямой и не знал, что роет жилу силы. Летопись отмечает сухо: первые губернаторы слали на материк не золото, а списки умерших, и в Кроме над теми списками зевали.
Об упадке Вышеграда
Иные полагают, что Вышеград надломился не в день поражения, а после, когда старая знать села считать утраты. Великая война отняла у королевства треть земель и две трети мужей знатных домов, и с тех пор Вышеград живет наследством: гербами, что старше каменных стен, и гордостью, которой не на что опереться. Казна пуста, дружины поределы, а посольства все так же требуют почета первого стола. Пишут, что король вышеградский держит при себе летописи побед, а долговые свитки прячет в нижних палатах. Когда вскрылось дело об острове, Вышеград понял первым из всех, что силы вернуть былое нет, и оттого вцепился в Острог злее прочих: проигравшему нужна не доля, а отыгрыш.
О том, как пять держав делят остров чужими руками
Пишут, что ни одна держава не смеет поставить на Остроге свое войско открыто, ибо первый же стяг над островом стал бы поводом к войне всех против одного. Оттого державы держат там не полки, а ватаги. Империя кормит надзор и старост рудника. Вышеград платит обедневшим дворянам, что осели на каторге смотрителями. Соляная Республика держит причалы и тех, кто грузит смолу. Светлый Престол шлет проповедников, а с ними тихих людей. Кряж сдает волотов всякому, кто заплатит, и часто одного волота нанимают двое разом, не зная того друг о друге. Так на острове идет война, в которой никто не объявлен врагом: режут в Низах, топят у причалов, жгут склады, а в столицах державы клянутся в дружбе и шлют ноты о соболезновании.
О том, как от черни скрывают правду
Пишут, что в державах об острове говорят одно и то же, оттого и веришь: будто Острог есть гиблая каторга, где гниет лихой люд, и ездить туда незачем честному человеку. Указом запрещено возить с острова смолу, и народу толкуют, что смола та ядовита, дает чахотку и порчу, оттого-де и вывоз заказан. Соглядатаям велено слушать по корчмам, и кто скажет про силу острова лишнее, того берут тихо, будто за иное. Так и держится тайна не запретом единым, а тем, что правда смешна: расскажи мужику, что мертвые рудники дают силу, а в смоле спит исполин, он перекрестится и нальет тебе за байку. Иные полагают, что лучшего замка для тайны, чем людской смех, державы не выдумали.
О корнах, и откуда они в людских домах
Корны малый народ, и были при людях столько, сколько помнят бумаги. В переписях Серой Империи их не считают головами, но дворами и крышами, под которыми они кормятся. В Вышеграде корн при кухне стоит дешевле доброй собаки и дороже худой, ибо собака сторожит, а корн сторожит, и носит, и молчит.
Ростом они людям по грудь, тощие, с большими глазами, что видят в потемках лучше людских. Уши заострены, кожа землиста, как непропеченный хлеб. Стареют рано: корн сорока лет уже сед и согбен, и редкий доживает до седьмого десятка. Сами себя зовут корны. Люди зовут их мелюзгой в полях и домовыми в усадьбах, ибо живут корны в подполах, на чердаках, в чуланах под лестницей. Своей державы у них нет и не было, есть лишь лесные деревни без имен да служба, что передается от отца к сыну вместе с долгом, который не выплатить вовек.
О бунте на Косогоре, что зовут Хлебным
В год, когда смола на Косогоре пошла особенно богато, малых там скопилось без счета, ибо где смола, туда их и гонят первыми, на самую опасную выемку. И поднялись они. Зачинщиком был корн по кличке Сухой, искрящий сильный, прозванный так за то, что не пил и не курил смолу, держал голову ясной. Уговорились малые по всему Косогору в один день не выйти на жилу, просто сесть и не встать. Хлеба, сказали, или ничего, оттого и Хлебный бунт.
Три дня держались. На четвертый надзор подвез людей-искрящих с Большака, ученых, со школами и наставниками. И тут открылось горькое: искра у малых сильнее, да сырая, без науки, а обученный человек слабой искрой бьет вернее, чем малый сильной да дикой. Так дрессированный пес валит дикого вепря. Косогор замирили в один вечер. Сухого не казнили на Лобном, не дали ему ни столба, ни толпы, его свели в самую глубокую штольню Низов и заложили выход. Сказано было: пусть копает свою свободу сам. В бумагах надзора записано короче: волнение подавлено, зачинщик определен на бессрочные работы, убытка по смоле столько-то.
О родовой скудости волотов и о Тяжелом часе
Пишут, что нет на свете народа малочисленнее волотов, и причина тому не война и не мор, а само их рождение. Иные полагают, будто великаны бесплодны, но это неверно: зачинают они исправно, однако дитя волота велико уже во чреве, и роды для матери чаще оканчиваются смертью, нежели жизнью. В Кряже зовут этот срок Тяжелым часом и считают всякую родившую женщину наполовину ушедшей за порог.
Пишут также, что на одного волота, прожившего до седин, приходится три матери, легшие в камень. Оттого баб у волотов берегут пуще смолы, и оттого же кланы их редко считают больше четырех десятков душ. Народ, что мог бы держать в кулаке полмира одной своей статью, держит лишь голые скалы, и держит едва, ибо самой природой положено ему быть малым числом.
Об устройстве волотских кланов и о Каменных
Иные полагают, что у волотов есть князья, но это людское заблуждение. Над кланом нет господина. Есть Каменный, и слово это значит не власть, а возраст и память: Каменным становится старейший, доживший, кто видел больше Тяжелых часов и больше похорон, и оттого помнит, как клан жил прежде.
Каменный не приказывает, а вспоминает. Когда меж волотами спор, идут не к сильнейшему, а к нему, и он не судит, а рассказывает, как поступали деды в схожем деле. Кто не послушает памяти, того не казнят, но перестают звать братом, а это для волота хуже смерти. Власть их держится не на страхе, а на стыде. В Камнегоре сходятся Каменные всех кланов раз в семь лет, и сход тот зовут Долгим Словом, ибо длится он, пока не выскажется последний, будь то хоть до новой зимы.