Хроники

_Сухой голос летописца. То, что записано в книгах при дворах и в обителях Светлого Престола._

Об Остроге

Архипелаг, что на картах Серой Империи значится как Варриал, а в простой речи зовется Острогом,
лежит в Студеном море в девяти днях пути от ближайшего берега при добром ветре. Земли его скудны,
гаваней мало, и до недавних лет ни одна корона не считала его стоящим войны.

По договору, заключенному в Вышеграде на исходе Великой войны, остров отдали под общую каторгу. Туда
свозили осужденных Империи, Вышеграда и торговых домов Соляной Республики, ибо ни одна сторона не
желала уступить этот клочок другой, а делить там было нечего. Надзор держали по очереди и слали
стражу, какую не жаль.

Иные книжники полагают, что выбор острова не был случаен и что Светлый Престол знал о его природе
больше, чем говорил вслух. Доказательств тому нет. Известно лишь, что после событий, которые в
донесениях зовут осторожно "рудничным делом", три державы разом усилили дозоры и запретили вывоз
смолы под страхом смерти. С той поры мир, купленный в Вышеграде кровью целого поколения, висит на
тонком волоске.

О Великой войне

Хроники зовут ее просто Великой, ибо большей на памяти живущих не случалось. Серая Империя и
королевство Вышеград спорили из-за пограничных земель и старых обид так давно, что мало кто помнил
начало распри. При деде нынешнего императора спор перешел в открытую войну, и длилась она без малого
двадцать лет.

Кто победил, не скажет никто. Пишут, что к концу обе державы стояли обескровленные: поля жгли третий
год кряду, в городах сел голод, а за голодом, как водится, пришла черная хворь, которой все равно,
на ком корона. Знатные дома обеих сторон выбили почти под корень.

Мир заключили не короли, а жрецы. Светлый Престол, которому поклонялись и в Империи, и в Вышеграде,
пригрозил отлучить любого, кто первым поднимет меч, и свел врагов в Вышеграде за один стол. Тот
договор и зовут Вышеградским. По нему развели границы, обменяли пленных и порешили, что остров
Варриал отныне общая каторга, дабы ни одна корона не усилилась за счет другой.

Иные при дворах ворчат, что Престол развел воюющих не из любви к миру, а чтобы самому встать над
королями. Может, и так. Но мира этого хватило на целое поколение, и до недавних лет его не смели
трогать.

О Соляной Республике и морском торге

Из всех держав, что делят Острог, более всех нажилась Соляная Республика, хоть и не держит на
острове ни клочка земли. Все просто: корабли, что возят на Варриал хлеб и сталь, а с Варриала смолу,
по большей части ее. Республика не воюет за остров, она его кормит и обирает разом.

Пишут, что цена смолы в Лимане за последние годы выросла вдесятеро, и купеческие дома богатеют так,
что иные короли им должны. За место в смоляном торге режут глотки тише, но не реже, чем за корону. А
что до запрета вывозить смолу, так Республика первой его подписала и первой же обходит: на то и
закон, чтобы тот, кто его пишет, знал в нем дыры.

О Кряже и волотах

Кряж лежит на полуночь от людских земель, в горах, куда не ведет ни одна торная дорога. Волоты живут
там кланами, и кланов немного, ибо народ их скуден числом. Но всякий, кто водил на Кряж войско,
оставлял его в ущельях.

Пишут, что трижды большие державы пытались взять Кряж и трижды откатывались, потеряв людей без
счета. Дело не только в горах. Один волот в теснине стоит десятка, а волот, что защищает свой дом,
стоит сотни. С тех пор Кряж не трогают.

Зато берут иначе. Волотов нанимают. За меру серебра волот пойдет в чужую стражу, в чужую войну, к
чужому престолу, и будет верен, пока держат слово. Оттого нет в Юдоле двора без волота за спиной, и
нет войны, где волоты не стояли бы по обе стороны разом, не питая друг к другу зла. Для них это
работа. Дом у них один, и он в горах.

О расколе Светлого Престола

Доколе смолу считали простой диковиной, Престол молчал. Когда же открылось, на что она способна,
церковь раскололась, и трещина идет через самое ее сердце.

Одни, и зовут их огневитами по имени брата Огневита, учат прямо: смола есть скверна, что сочится
снизу, из Бездны, а всякий искрящий продал душу тьме. Они жгут смолу и жгут тех, кто ее носит.

Другие, кого огневиты кличут смолопоклонниками, говорят иначе: смола светит и лечит, а что от
Бездны, то не лечит и не светит. Стало быть, это дар, а не скверна. Они собирают смолу как святыню и
прячут в ковчегах.

Верховный престол пока не сказал своего слова, и оттого молчание его дороже золота: чью сторону он
примет, та и возьмет верх. А пока обе стороны зовут друг друга еретиками, и в иных приходах дело уже
дошло до крови.

О том, как Серая Империя держала каторгу

Пишут, что Кром взял Острог под себя не доблестью, а терпением. Иные державы рвались к острову
набегом и отступали, поглядев на буруны над рифами, Империя же поставила там острог из бревен и
слала туда тех, кого судила. Так каторга стала имперской по обычаю, а не по праву: грамоты на остров
никто не давал, но всякий, кого приговорили в державах, ехал умирать в имперских рудниках. Веками
Кром числил остров своей мусорной ямой и не знал, что роет жилу силы. Летопись отмечает сухо: первые
губернаторы слали на материк не золото, а списки умерших, и в Кроме над теми списками зевали.

Об упадке Вышеграда

Иные полагают, что Вышеград надломился не в день поражения, а после, когда старая знать села считать
утраты. Великая война отняла у королевства треть земель и две трети мужей знатных домов, и с тех пор
Вышеград живет наследством: гербами, что старше каменных стен, и гордостью, которой не на что
опереться. Казна пуста, дружины поределы, а посольства все так же требуют почета первого стола.
Пишут, что король вышеградский держит при себе летописи побед, а долговые свитки прячет в нижних
палатах. Когда вскрылось дело об острове, Вышеград понял первым из всех, что силы вернуть былое нет,
и оттого вцепился в Острог злее прочих: проигравшему нужна не доля, а отыгрыш.

О том, как пять держав делят остров чужими руками

Пишут, что ни одна держава не смеет поставить на Остроге свое войско открыто, ибо первый же стяг над
островом стал бы поводом к войне всех против одного. Оттого державы держат там не полки, а ватаги.
Империя кормит надзор и старост рудника. Вышеград платит обедневшим дворянам, что осели на каторге
смотрителями. Соляная Республика держит причалы и тех, кто грузит смолу. Светлый Престол шлет
проповедников, а с ними тихих людей. Кряж сдает волотов всякому, кто заплатит, и часто одного волота
нанимают двое разом, не зная того друг о друге. Так на острове идет война, в которой никто не
объявлен врагом: режут в Низах, топят у причалов, жгут склады, а в столицах державы клянутся в
дружбе и шлют ноты о соболезновании.

О том, как от черни скрывают правду

Пишут, что в державах об острове говорят одно и то же, оттого и веришь: будто Острог есть гиблая
каторга, где гниет лихой люд, и ездить туда незачем честному человеку. Указом запрещено возить с
острова смолу, и народу толкуют, что смола та ядовита, дает чахотку и порчу, оттого-де и вывоз
заказан. Соглядатаям велено слушать по корчмам, и кто скажет про силу острова лишнее, того берут
тихо, будто за иное. Так и держится тайна не запретом единым, а тем, что правда смешна: расскажи
мужику, что мертвые рудники дают силу, а в смоле спит исполин, он перекрестится и нальет тебе за
байку. Иные полагают, что лучшего замка для тайны, чем людской смех, державы не выдумали.

О корнах, и откуда они в людских домах

Корны малый народ, и были при людях столько, сколько помнят бумаги. В переписях Серой Империи их не
считают головами, но дворами и крышами, под которыми они кормятся. В Вышеграде корн при кухне стоит
дешевле доброй собаки и дороже худой, ибо собака сторожит, а корн сторожит, и носит, и молчит.

Ростом они людям по грудь, тощие, с большими глазами, что видят в потемках лучше людских. Уши
заострены, кожа землиста, как непропеченный хлеб. Стареют рано: корн сорока лет уже сед и согбен, и
редкий доживает до седьмого десятка. Сами себя зовут корны. Люди зовут их мелюзгой в полях и
домовыми в усадьбах, ибо живут корны в подполах, на чердаках, в чуланах под лестницей. Своей державы
у них нет и не было, есть лишь лесные деревни без имен да служба, что передается от отца к сыну
вместе с долгом, который не выплатить вовек.

О бунте на Косогоре, что зовут Хлебным

В год, когда смола на Косогоре пошла особенно богато, малых там скопилось без счета, ибо где смола,
туда их и гонят первыми, на самую опасную выемку. И поднялись они. Зачинщиком был корн по кличке
Сухой, искрящий сильный, прозванный так за то, что не пил и не курил смолу, держал голову ясной.
Уговорились малые по всему Косогору в один день не выйти на жилу, просто сесть и не встать. Хлеба,
сказали, или ничего, оттого и Хлебный бунт.

Три дня держались. На четвертый надзор подвез людей-искрящих с Большака, ученых, со школами и
наставниками. И тут открылось горькое: искра у малых сильнее, да сырая, без науки, а обученный
человек слабой искрой бьет вернее, чем малый сильной да дикой. Так дрессированный пес валит дикого
вепря. Косогор замирили в один вечер. Сухого не казнили на Лобном, не дали ему ни столба, ни толпы,
его свели в самую глубокую штольню Низов и заложили выход. Сказано было: пусть копает свою свободу
сам. В бумагах надзора записано короче: волнение подавлено, зачинщик определен на бессрочные работы,
убытка по смоле столько-то.

О родовой скудости волотов и о Тяжелом часе

Пишут, что нет на свете народа малочисленнее волотов, и причина тому не война и не мор, а само их
рождение. Иные полагают, будто великаны бесплодны, но это неверно: зачинают они исправно, однако
дитя волота велико уже во чреве, и роды для матери чаще оканчиваются смертью, нежели жизнью. В Кряже
зовут этот срок Тяжелым часом и считают всякую родившую женщину наполовину ушедшей за порог.

Пишут также, что на одного волота, прожившего до седин, приходится три матери, легшие в камень.
Оттого баб у волотов берегут пуще смолы, и оттого же кланы их редко считают больше четырех десятков
душ. Народ, что мог бы держать в кулаке полмира одной своей статью, держит лишь голые скалы, и
держит едва, ибо самой природой положено ему быть малым числом.

Об устройстве волотских кланов и о Каменных

Иные полагают, что у волотов есть князья, но это людское заблуждение. Над кланом нет господина. Есть
Каменный, и слово это значит не власть, а возраст и память: Каменным становится старейший, доживший,
кто видел больше Тяжелых часов и больше похорон, и оттого помнит, как клан жил прежде.

Каменный не приказывает, а вспоминает. Когда меж волотами спор, идут не к сильнейшему, а к нему, и
он не судит, а рассказывает, как поступали деды в схожем деле. Кто не послушает памяти, того не
казнят, но перестают звать братом, а это для волота хуже смерти. Власть их держится не на страхе, а
на стыде. В Камнегоре сходятся Каменные всех кланов раз в семь лет, и сход тот зовут Долгим Словом,
ибо длится он, пока не выскажется последний, будь то хоть до новой зимы.