_Голос тех, кто видел сам. Чаще всего это последнее, что от них осталось._
Из тетради, найденной в нижних штольнях
День не помню какой. Свет кончился два привала назад. Дальше идем на ощупь и на свет жил. Они горят
в стенах как сальные свечи и тянутся вниз и мы идем за ними потому что больше идти некуда.
Ход узкий. Камень мокрый и теплый. Он не должен быть теплый. Я трогаю стену и стена подается под
рукой как мясо и я отнимаю руку и больше ее не трогаю.
Брон спустился первым. Мы звали его три дня. На четвертый он вышел к нам сам. Стоял в темноте и не
моргал и изо рта у него рос свет. Это был уже не Брон. Мы отдали ему свою смолу и ушли наверх и не
оборачивались.
Наверху нет ничего. Я понял это вчера. Все ходы ведут вниз. Остров большой и он дышит. Теперь я знаю
что он не остров.
Из записей того, кто хотел уплыть
Лодку нашли. Худую, смоленую, но держит. Спрятали в камнях на косогорском берегу. Нас четверо. Ждем
темной ночи и отлива.
Кормчий говорит, до большой земли девять дней, если ветер. Если нет, то никогда. Воды взяли мало.
Смолы взяли много, думали менять. Дурни. Кому ее менять посреди моря.
Ночь пришла. Пишу при жиле, другого света нет. Видели огни дозора западнее. Ждем еще.
Дальше другой рукой, коряво:
Лодку нашли не мы. Нашли нас. Троих забрали, четвертый я, пишу из ямы. За море больше не думаю.
Думаю только, светло ли еще там, наверху.
Ночь, когда дымил Горелый
Тряхнуло на закате. Не как обычно. Кружки попадали, потом стена в бараке пошла трещиной.
К ночи на полудне небо стало рыжим. Это Горелый. Он дымил и плевался огнем, далеко, а все равно
жарко стало даже у нас.
Старый корн на нарах не спал, сидел, качался и шептал, что он просыпается, он просыпается. Его никто
не трогал. А под утро тряхнуло так, что Низы завалило на третьем ярусе, и оттуда два дня доставали
людей, а достали мертвых.
Надзор говорит, гора и гора. Только я видел лицо того корна. Он не на гору смотрел. Он смотрел под
ноги.
Из записок того, кого ломает
Третий день без смолы. Руки трясутся, и не от холода. От нее.
Раньше думал, держат стены и море. Дурак. Держит вот это. Я бы и в открытое море пошел, и на копья
надзора, лишь бы дали щепоть. И они это знают. Оттого высоких стен и не строят. Зачем, если у
каждого внутри своя стена.
Видел человека на исходе ломки. Он не выл, нет. Он смеялся и тянул руки к стене, к жиле, и звал ее
ласково, как бабу. А жила светила и молчала.
Я пишу, чтоб не забыть, что был собой. Завтра, наверно, пойду к смотрителю. Скажу что угодно, сдам
кого угодно. За щепоть. Прости меня, кто прочтет. Ты бы тоже сдал.
Из дневника надзирателя
Третий год на этой скале. Думал, продержусь год, скоплю и уйду. Уже не уйду. Не выпускают и тех, кто
видел, как тут все устроено.
Мы тут не стража. Стража стережет. А мы делаем вид, что стережем тех, кто давно сильнее нас. Корн с
жилой за спиной сожжет меня, не вставая. И мы оба это знаем, и оба молчим, и я делаю вид, что
главный, а он делает вид, что боится. Так и держимся.
По-настоящему боюсь я не бунта. Бунт это понятно. Боюсь ночей, когда трясет, и Горелый светит на
полнеба, и мой же корн-уборщик стоит у окна и улыбается. Будто ждет кого. Будто скоро придет хозяин
и спросит со всех нас. И с него, и с меня поровну.
Свидетельство тягло по кличке Глина
Спросили меня правда ли что я бил своих на войне. Бил. И людям служил и за людей дрался против тех с
кем одну гору топтал.
Был такой случай. Под Лиманом. Я за соляных а напротив через поле тоже наш стоял из Студногоров
нанятый купцами. Мы друг друга в лицо знали. Ели раз из одного котла.
Сошлись. Я его не убил он меня не убил. Разошлись по своим. Вечером он мне через поле крикнул как
дети мои. Я крикнул живы. Он крикнул хорошо.
Люди думают мы дурные раз так. Не дурные. Люди дерутся потому что ненавидят. Мы деремся потому что
взяли смолу и дали слово. Это работа а не злоба. Брату я зла не желаю. Хозяевам нашим до нас дела
нет они нас на убой ставят а сами в шатре пьют. Так за что мне его ненавидеть. Он такой же тягло как
я. Гора одна. Хозяева разные.
На другой день его не стало. Не моя рука. Я свой камень ему не клал был далеко. Но имя его помню. Не
скажу. Оно теперь только горе принадлежит.
Что чувствует малый, когда впервые в нем просыпается
Я не умею писать. Это писано добрым человеком с моих слов на Мыте за два гроша. Пишет он. Говорю я.
Всю жизнь я носил. Воду носил воду носил дрова и опять воду. Спина не моя была спина была
господская. Руки не мои.
Привезли сюда. Дали кайло. И на третий день я тронул жилу и во мне открылось.
Не скажу как. Будто комната была заперта всю жизнь а я не знал что она во мне есть. И дверь отошла.
И там не пусто. Там полно. Там столько что я едва устоял.
Я поднял руку и свет был мой. Слышишь. Мой. Первое что было мое за все годы. Я сел в смолу и плакал.
Не от страха. Я думал я пустой. Меня всю жизнь учили что я пустой. А я полный. Я был полный все это
время.
Теперь жгу. Знаю что смола меня заберет. Знаю что жилы в руке уже светятся под кожей. Пускай. Лучше
год полным чем сто лет пустым.
Письмо сановника о тайне смолы
Любезный брат, пишу тебе не для двора, а для тебя одного, после сожги.
Ты спрашиваешь, отчего я воротился с острова седым. Скажу: я видел, как горит смола, и понял, отчего
державы не воюют открыто. Дело не в свете и не в тепле ее. Дело в том, что подле нее простой человек
делается не больше прежнего, а корн, малый народ, что у нас и за людей не считают, делается силен
так, что страшно глядеть. Сила эта не уходит с острова, держится подле смолы, как тепло подле огня.
Унести нельзя, продать нельзя, оттого все и сошлись грызться за камень под ногами. Государь наш
велит молчать, и я молчу. Но знай: мы не остров делим, брат. Мы делим то, что под островом. И земля
там трясется не к добру.
Что я видел в осыпи у третьей штольни
Мы шли вдвоем с напарником забрать кладку смолы что припрятали с прошлой смены. Темно. Лампы жалели
потому что масло дорого.
Сначала был свет. Не от лампы. Он шел снизу из камня ровный и теплый и я подумал жила. Хорошая жила.
Напарник пошел первым.
Оно поднялось из осыпи. Я думал человек. Потом понял что нет. Внутри него горело. Через кожу через
рот через глаза горело янтарем как будто кто-то налил в человека смолы и поджег и забыл потушить.
Оно не дышало. Оно гудело тихо как жила перед обвалом.
Напарник стоял и смотрел. Я кричал ему. Он не шел. Он улыбался свету. Я думаю он узнал в нем что-то
свое. Я ушел один. Я не оборачивался. Я слышал как стихло гудение и стало тихо и эта тишина была
хуже. Я больше не беру кладку из третьей штольни. Пусть лежит.
Барак, щепоть, брат
Нас в углу барака было трое и мы держались вместе с самой барки. Делили пайку делили смену делили
все. Я думал это навсегда. На Остроге нет навсегда.
У одного началась ломка. Я знаю ее. Трясет выкручивает кости и одна мысль одна на всех где взять. Я
отдал ему свое. Второй тоже отдал. Мы думали переждет.
Он не переждал. Ночью он взял нашу кладку всю что мы прятали на черный день и ушел к скупщику и
продал и докупил себе смолы и сидел в углу и горел тихим довольством. Мы остались пустые. Перед
сменой в Низы. Без запаса это смерть и он это знал.
Я не бил его. Бить было незачем. Я просто понял что брат на Остроге это слово которое стоит ровно
столько сколько в тебе смолы. Кончилась смола кончился брат. Я запомнил. Это самое нужное что я тут
выучил.