Святые города и обители
Светлый Престол держит на полудне людских земель пояс холмов, что зовут Светлой землей, и сердце его
это престольный город Горний, где сидит Верховный и кафедра. Но церковь не один город, а сеть
обителей, дорог и кружек для сбора подаяния, и власть ее меряется не стенами, а тем, сколько душ
поминает Свет по ее обряду.
Костница. Монастырь-крепость на полуночном рубеже Светлой земли, поставленный там, где старая дорога
из Серой Империи входит в холмы. Костницей зовут его оттого, что под ним лежат кости тех, кто пал в
Великой войне, свезенные сюда, дабы похоронить высоко, ближе к небу, по обряду Света. Стены тут
толще монашьего обета, и за ними держат большую часть Дознания: тут учат дознавателей, тут же стоят
клети для испытуемых и площадь для очищения огнем. Кто в державах говорит про церковный кулак, тот
думает про Костницу. Место это исстари числят за ревнителями.
Тихая Пустынь. Обитель на полудне, в сухих оврагах, куда уходят те иереи, что хотят молиться, а не
править. Земля тут скудна, братия живет постом и водой, и оттого Пустынь почитают за самую праведную
обитель Престола. Сюда же по обычаю удаляют иерархов, что проиграли в спорах при кафедре, и зовется
это уйти в Пустынь. Иные, однако, из Пустыни возвращались сильнее, ибо за время изгнания о них
забывали враги, а не друзья. За Тихой Пустынью числят тихих, тех, что ныне зовутся
смолопоклонниками.
Светлый Брод. Приходской городок на торговой дороге к Лиману, не обитель, а большой посад при старом
храме. Тут стоит подворье Соляной Республики, тут меняют церковное подаяние на купеческое серебро, и
тут же тише всего говорят о вере и громче всего о смоле. Светлый Брод это ухо Престола, обращенное к
торгу: через него идут вести с моря и деньги, без которых ни Костница не кормится, ни проповедники
не плывут на Острог.
Велидин Холм. Святое место, не город. Тут, по преданию, схоронена святая Велида Светоносная, что
омыла и оплакала проросшую смолой девицу с Острога и хоронила, по своему слову, человека, а не
скверну. Над могилой ее земля ничего не родит и стоит, словно ждет. К Холму ходят на поклон и
ревнители, и тихие, всякий за своим. Память Велиде в третий день после равноденствия, и в этот день
у Холма случались драки между сторонами, после чего туда стали слать стражу.
Преемство Верховных и церковные дома
Светлый Престол не держава по крови, и Верховный не король. Власть тут не наследуют, ее избирают, и
в самом порядке избрания зарыто то, отчего церковь ныне так удобно колоть надвое.
Когда Верховный отходит, сходятся в Горнем старшие иерархи, те, кого зовут отцами кафедры, числом
около двадцати, и сидят взаперти, доколе не назовут одного. Отец кафедры это не сан по службе, а
почет: его дают за обитель, за богатый приход, за войско Дознания под рукой или за святость. Голос
отца весит столько, сколько весит то, что за ним стоит. Назвав Верховного, отцы кафедры ставят на
чело избранному обруч простого железа, не золота, в знак того, что он первый из служащих, а не
первый из господ. На деле обруч этот ныне дороже всякой короны Юдоля, ибо Вышеградский мир держится
на том, кто его носит.
Хроники ведут счет Верховным по числу, не по имени, ибо избранный отрекается прежнего имени. Памятны
последние трое. Верховный, при коем кончилась Великая война, что свел Империю и Вышеград за один
стол и пригрозил отлучить поднявшего меч первым, в книгах зовется Миротворец. После него сидел
Верховный, прозванный Скупым, при ком церковь обросла землями и казной. Нынешний, третий, взошел уже
в годах и хвор, и при нем спор о смоле полыхнул. Имени его всуе не пишут, и все донесения держав
начинаются с одного вопроса: жив ли еще, и кого назовут после.
Внутри церкви три силы. Первое это Дознание, служба розыска, что учреждена была против
смолопоклонников и ныне держит при Костнице и клети, и огонь, и обученных людей. Второе это
обительские ордена, братства при больших монастырях, всякое со своим уставом, землей и казной.
Третье это белое священство, иереи приходов, что живут среди черни и потому ближе всех к тому, во
что чернь верит вправду. Отцы кафедры выходят из всех трех, и оттого избрание Верховного это всегда
спор Дознания, обителей и приходов.
Раскол: огневиты и смолопоклонники
Доколе смолу считали диковиной, Престол молчал. Когда же открылось, на что она способна, церковь
раскололась, и трещина пошла через самое ее сердце, через избрание следующего Верховного. Ныне это
не прение о вере, это война за обруч, в коей вера лишь оружие.
Огневиты, ревнители. Зовутся по имени брата Огневита, чья проповедь в Мыто ходит списками. Учат
прямо: что лезет снизу, из мокрой тьмы, то от Бездны, смола скверна, искрящий продал душу, а лечит
смола лишь затем, чтобы вернее взять. Жгут смолу, носящих и прячущих. Вождь их при кафедре это
епископ Завен, поставленный над Дознанием, тот самый, что в трапезной Горнего сказал тихому Мирону:
ты знаешь слишком твердо. Опора его это Костница, дознаватели и страх. Тайно ему льстит Серая
Империя, что охотнее сожжет жилу, чем отдаст ее сопернику. Хочет Завен, чтобы следующий Верховный
был из ревнителей, а лучше им самим, и тогда церковь словом и огнем объявит смолу скверной по всему
Юдолю, искрящих вне закона, а Острог под выжигание.
Смолопоклонники, тихие. Так их кличут ревнители, сами они зовутся тихими. Учат: что от Бездны, то не
лечит и не светит, а смола лечит и светит, стало быть, это дар, испытание и милость. Собирают смолу
в ковчеги под воском и чтят как святыню. Вождь их это иерей Мирон, ныне настоятель Тихой Пустыни,
тот, что в прении смолчал и сказал, что не знает. Мирон зовет не к смоле прямо, а к сомнению, а
сомнение для ревнителя хуже ереси. Опора его это средние обители и часть белого священства, ибо
приходские иереи своими глазами видели, как смола сводит раны. Тайно ему льстят Соляная Республика,
что кормится смолой, и Вышеград, что чает ею отыграть былое. Хочет Мирон, чтобы смолу признали
даром, искрящих не еретиками, а испытуемыми, а Острог не выжгли, а взяли под церковь, под ковчеги и
под десятину.
Молчание как политика. Верховный хвор и стар, и всякое его слово о смоле решило бы спор разом, а
потому он молчит нарочно. Молчанием он держит за горло обе стороны: пока он не сказал, ни ревнители,
ни тихие не смеют объявить врага окончательно, ибо завтра он может стать на сторону врага. И Завен,
и Мирон шлют к нему людей, дары и доносы друг на друга и гадают, кого он назовет преемником. Иные
шепчут, что Верховный сам не выбрал и тянет нарочно, ибо знает: в день, когда он скажет слово,
начнется не прение, а раскол с кровью, и хрупкий Вышеградский мир, им же скрепленный, треснет
следом.
Дознание как оружие. Учрежденное против смолопоклонников, оно стало оружием в руке ревнителей, ибо
взять на испытание можно того, у кого нашли ковчег. Завен, сев над Дознанием, обратил его и на
иерархов: довольно двух согласных свидетелей, что некий настоятель звал смолу даром, и вот голос его
на будущем избрании молчит. Так Дознание выбивает голоса тихих один за другим, не казня, а беря на
покаяние и труд. Тихие отвечают тем, что прячут ковчеги глубже и доносят на дознавателей, будто те
сами по ночам собирают пепел сожженной смолы.
Третья, тайная партия. Есть и третьи, страшнее обеих, ибо не делят мир на верх и низ. Это те, что
слушают землю у жил и верят: внизу не пустая Бездна, внизу спит исполин, и смола его кровь. Среди
черни их зовут безумцами, и долго мнили, что при кафедре их нет, но в Дознании множатся листы о
иереях, что в исповеди обмолвились про Спящего, и иные сидели высоко. Партия эта хочет, чтобы копали
глубже, ибо каждая мера смолы это слово, сказанное Спящему на ухо. Завен зовет их корнем всей
скверны и охотится пуще, чем на тихих. Мирон отрекается от них громче ревнителей, ибо тень их марает
и тихих: коли внизу живой исполин, то и ковчег уже не святыня Света, а краденая кровь. Так обе
открытые партии сходятся в одном: третьих жечь без испытания.
Оппозиция и ереси
Свету противостоят не только внутри церкви. Ересь Спящего опасна тем, что родится не из книг, а из
самой земли: ее проповедуют рудокопы и корны, что у жилы слышали, как остров дышит, и выжечь ее
словом нельзя, ибо она прорастает заново у всякой живой жилы. Иные тихо учат, что и ревнители впали
в ересь, ибо обещают выжечь Бездну огнем, а Бездну не выжечь, она основа мира, и кто мнит сжечь ее,
мнит себя выше порядка; это обвинение тихие держат про запас на случай, если Верховный качнется к
ревнителям.
Не всякий враг Престола еретик. Серая Империя тяготится тем, что мир держит обруч, а не меч, и в
Кроме шепчут, что хорошо бы Верховному поскорее отойти, а нового избрать поближе. Соляная Республика
церковь не любит, но кормит, ибо тихие ей выгоднее: живой Острог дает смолу, выжженный не дает
ничего. Кряж веру в Свет принял поздно и наполовину, хоронит своих в камень против слова Престола.
Самая же безымянная оппозиция это корны, у коих веры в Свет нет вовсе: им, рожденным под лестницей и
сильным лишь у смолы, ближе тот, кто внизу, нежели тот, кто наверху и кому они всю жизнь подносили
воду. Покуда Верховный молчит, ни одна ересь и ни одна партия не победила, и в этом ныне весь покой
Юдоля.